Дети
Когда измученный душевными терзаниями парень успокоился, он сел на землю и облокотился на ствол старого вяза. Я не решался заглянуть ему в глаза, потому что боялся увидеть в них мрачное отражение всех тех страданий, которые сломили бодрый дух моего друга. Я лишь сидел возле него и прочно упёрся взглядом в землю, как бы стараясь показать Валере, что я рядом и в любую минуту готов заговорить, но совсем не тороплю его и не испытываю невежественного любопытства от вида его мук.
Так я ждал, пока Валера заговорит первым. Только это могло означать, что он успокоился и готов обсудить наши дальнейшие планы.
– Сколько у нас осталось денег, Ефим? – такой была первая фраза, произнесённая Валерой.
– Сейчас скажу точно! – поспешил ответить я и постарался проявить особую учтивость, желая показать, что не безучастен и готов помогать.
Я достал всю мелочь из карманов, после чего вынул несколько монет из рюкзака, потряс его и подобрал ещё две выпавшие из него пятирублёвые монетки.
– У меня сто двадцать четыре рубля, – гордо произнёс я, когда посчитал и сложил в одну кучку все деньги.
Валера выгреб из кармана горсть монет и, небрежно и даже как-то брезгливо окинув её взглядом, сунул назад.
– У меня около семидесяти, – сухо прокомментировал он.
– Итого сто девяносто четыре. Это как минимум два хороших обеда! – живо ответил я, стараясь придать какую-то добрую иронию своим словам, чтобы ободрить друга, но сам прекрасно понимал, насколько бедственным становилось наше положение.
– На эти деньги ты можешь купить билет на электричку и поехать домой или поймать машину и заплатить, чтобы тебя подбросили, – сказал мне Валера ровным холодным тоном, совершенно не выдававшим никаких человеческих чувств.
– Равно как и ты, – ответил я, желая намекнуть, что и для Валеры единственным выходом было отправиться назад в нашу деревню.
Валера замолчал. Лицо его сделалось сдавленным и поникшим, будто мой ответ вызвал у него приток новых горьких переживаний, которые на этот раз он попытался проглотить, а не выплёскивать наружу.
Немного помолчав, Валера всё же ответил уже твёрдым решительным голосом:
– Ефим, мне в деревню никак нельзя. Мне там жизни нет! Я лучше помру где-нибудь в лесу от голода, и мучения мои закончатся!
Когда раздавленный страшными мучениями человек говорит, что он устал и больше не может, у каждого, кто это слышит, невольно возникает опасение, что его собеседник помышляет о том, чтобы свести счёты с жизнью. Но я бы никогда не поверил, что за подобными словами, произнесёнными устами столь сильного духом Валеры, может скрываться такая крайняя степень отчаяния. Однако Валера даже не сказал, что слишком устал и не может дальше страдать, а прямо заявил, что готов умереть; это показалось мне ещё более страшным, чем косвенные намёки на желание расстаться с жизнью.
От такого поворота и мои нервы лопнули. Я стал бессознательно и невнятно отговаривать Валеру от таких радикальных мер.
– Валера! – воскликнул я дрожащим голосом. – Ну что ты такое говоришь? Даже не думай о таком! Никогда так не говори! Давай вернёмся в деревню, будешь жить у нас! Мы тебе поможем всем, чем сможем, и никогда не оставим! Ну хочешь, ты будешь жить в моей комнате? Я могу и на кухне спать! Да что там, хоть в гараже! Мне не трудно. Всё образуется, вот увидишь. Мы должны бороться! Нельзя сдаваться!
– Тебе, Ефим, легко говорить! – воскликнул обиженным голосом Валера. – У тебя родные есть, девчонка, которая тебя любит, тебе в Сосновке не жизнь, а рай. А у меня кто там? Ни-ко-го! Только горькие воспоминания о погибших родных!
– Валера, мои родные и о тебе позаботятся! Вот увидишь! А Настя… Если она тебе нравится, можешь начать с ней встречаться.
Я, конечно, не был готов делить свою Настю с кем-либо и понял, что сказал нечто нелепое. Но в этот момент мне важнее было утешить Валеру, а не обещать ему что-то хоть сколько-нибудь объективное.
– Ефим, да пойми ты. Нет мне места в Сосновке, – ответил уже более рассудительным тоном Валера. – Я хочу забыть её раз и навсегда. Мне нужно искать другое место для жизни.
То, что Валерка стал мне доказывать необходимость найти новое место проживания, было хорошим знаком. По крайней мере, он уже не настаивал на том, чтобы покончить с собой, как единственно возможном выходе.
В душе я с облегчением вздохнул, но пока ещё не сообразил, как дальше построить диалог с Валеркой, чтобы совсем успокоить его.
– Мне надо найти работу. На оставшиеся деньги мы больше двух дней не продержимся, – начал озвучивать более светлые мысли мой друг.
– Но где нам её тут найти? Ты знаешь что-нибудь об этом городе? – поинтересовался я.
– Думаю, в городе нет смысла искать. Даже если возьмут какие-нибудь коробки разгружать или на шиномонтажке помогать, жильё не дадут. Да и высок риск на ментов где-нибудь нарваться. Надо нам в деревню податься. Там и милиции нет, и работа летом найдётся, и в бане или сарае разрешат пожить первое время. И питаться есть чем без денег.
Такая цепочка доводов явно свидетельствовала о том, что к Валерке вернулся рассудок и в море его бесчисленных страданий утихла буря печали, едва не потопившая его желание жить.
– А ты дело говоришь! – охотно подметил я, стараясь явно выразить своё хвалебное отношение к предложению Валерки. – Давай тогда выедем из города и разобьём лагерь, пока не стемнело.
Валера дал согласие, и через час мы уже встречали очередную ночь под жёлтым тентом старой учебной палатки.
У нас было не более двух дней, чтобы найти деревню, в которой мы могли заработать хотя бы на первое время. В противном случае нас ждал голод и необходимость начать попрошайничать, что довольно скоро привело бы нас к конфликту с милицией, которого нельзя было допускать. Поэтому, не теряя времени, мы отправились с утра в путь, планируя заезжать во все деревни подряд, пока не найдём работу. Так начался двенадцатый день нашего затянувшегося путешествия.
Глава пятнадцатая
ШКОЛЬНЫЙ УЧИТЕЛЬ
Всё утро мы действовали по одной и той же схеме: как только видели поворот на какую-нибудь деревню, сразу сворачивали; когда достигали самого селения, спрашивали в сельпо или у встречных о любой имеющейся в деревне работе. Но такой подход совсем не приносил результатов. Частенько нам попадались дачники или постоянные жители, которым просто-напросто не требовалась помощь на участке. Иные искали строителей, но наши с Валерой кандидатуры скорее вызывали у них ироничную насмешку. Так продолжалось до тех пор, пока конструктивные недостатки отечественного авто, а может быть и неграмотность самого водителя не сыграли нам на руку.
Так я ждал, пока Валера заговорит первым. Только это могло означать, что он успокоился и готов обсудить наши дальнейшие планы.
– Сколько у нас осталось денег, Ефим? – такой была первая фраза, произнесённая Валерой.
– Сейчас скажу точно! – поспешил ответить я и постарался проявить особую учтивость, желая показать, что не безучастен и готов помогать.
Я достал всю мелочь из карманов, после чего вынул несколько монет из рюкзака, потряс его и подобрал ещё две выпавшие из него пятирублёвые монетки.
– У меня сто двадцать четыре рубля, – гордо произнёс я, когда посчитал и сложил в одну кучку все деньги.
Валера выгреб из кармана горсть монет и, небрежно и даже как-то брезгливо окинув её взглядом, сунул назад.
– У меня около семидесяти, – сухо прокомментировал он.
– Итого сто девяносто четыре. Это как минимум два хороших обеда! – живо ответил я, стараясь придать какую-то добрую иронию своим словам, чтобы ободрить друга, но сам прекрасно понимал, насколько бедственным становилось наше положение.
– На эти деньги ты можешь купить билет на электричку и поехать домой или поймать машину и заплатить, чтобы тебя подбросили, – сказал мне Валера ровным холодным тоном, совершенно не выдававшим никаких человеческих чувств.
– Равно как и ты, – ответил я, желая намекнуть, что и для Валеры единственным выходом было отправиться назад в нашу деревню.
Валера замолчал. Лицо его сделалось сдавленным и поникшим, будто мой ответ вызвал у него приток новых горьких переживаний, которые на этот раз он попытался проглотить, а не выплёскивать наружу.
Немного помолчав, Валера всё же ответил уже твёрдым решительным голосом:
– Ефим, мне в деревню никак нельзя. Мне там жизни нет! Я лучше помру где-нибудь в лесу от голода, и мучения мои закончатся!
Когда раздавленный страшными мучениями человек говорит, что он устал и больше не может, у каждого, кто это слышит, невольно возникает опасение, что его собеседник помышляет о том, чтобы свести счёты с жизнью. Но я бы никогда не поверил, что за подобными словами, произнесёнными устами столь сильного духом Валеры, может скрываться такая крайняя степень отчаяния. Однако Валера даже не сказал, что слишком устал и не может дальше страдать, а прямо заявил, что готов умереть; это показалось мне ещё более страшным, чем косвенные намёки на желание расстаться с жизнью.
От такого поворота и мои нервы лопнули. Я стал бессознательно и невнятно отговаривать Валеру от таких радикальных мер.
– Валера! – воскликнул я дрожащим голосом. – Ну что ты такое говоришь? Даже не думай о таком! Никогда так не говори! Давай вернёмся в деревню, будешь жить у нас! Мы тебе поможем всем, чем сможем, и никогда не оставим! Ну хочешь, ты будешь жить в моей комнате? Я могу и на кухне спать! Да что там, хоть в гараже! Мне не трудно. Всё образуется, вот увидишь. Мы должны бороться! Нельзя сдаваться!
– Тебе, Ефим, легко говорить! – воскликнул обиженным голосом Валера. – У тебя родные есть, девчонка, которая тебя любит, тебе в Сосновке не жизнь, а рай. А у меня кто там? Ни-ко-го! Только горькие воспоминания о погибших родных!
– Валера, мои родные и о тебе позаботятся! Вот увидишь! А Настя… Если она тебе нравится, можешь начать с ней встречаться.
Я, конечно, не был готов делить свою Настю с кем-либо и понял, что сказал нечто нелепое. Но в этот момент мне важнее было утешить Валеру, а не обещать ему что-то хоть сколько-нибудь объективное.
– Ефим, да пойми ты. Нет мне места в Сосновке, – ответил уже более рассудительным тоном Валера. – Я хочу забыть её раз и навсегда. Мне нужно искать другое место для жизни.
То, что Валерка стал мне доказывать необходимость найти новое место проживания, было хорошим знаком. По крайней мере, он уже не настаивал на том, чтобы покончить с собой, как единственно возможном выходе.
В душе я с облегчением вздохнул, но пока ещё не сообразил, как дальше построить диалог с Валеркой, чтобы совсем успокоить его.
– Мне надо найти работу. На оставшиеся деньги мы больше двух дней не продержимся, – начал озвучивать более светлые мысли мой друг.
– Но где нам её тут найти? Ты знаешь что-нибудь об этом городе? – поинтересовался я.
– Думаю, в городе нет смысла искать. Даже если возьмут какие-нибудь коробки разгружать или на шиномонтажке помогать, жильё не дадут. Да и высок риск на ментов где-нибудь нарваться. Надо нам в деревню податься. Там и милиции нет, и работа летом найдётся, и в бане или сарае разрешат пожить первое время. И питаться есть чем без денег.
Такая цепочка доводов явно свидетельствовала о том, что к Валерке вернулся рассудок и в море его бесчисленных страданий утихла буря печали, едва не потопившая его желание жить.
– А ты дело говоришь! – охотно подметил я, стараясь явно выразить своё хвалебное отношение к предложению Валерки. – Давай тогда выедем из города и разобьём лагерь, пока не стемнело.
Валера дал согласие, и через час мы уже встречали очередную ночь под жёлтым тентом старой учебной палатки.
У нас было не более двух дней, чтобы найти деревню, в которой мы могли заработать хотя бы на первое время. В противном случае нас ждал голод и необходимость начать попрошайничать, что довольно скоро привело бы нас к конфликту с милицией, которого нельзя было допускать. Поэтому, не теряя времени, мы отправились с утра в путь, планируя заезжать во все деревни подряд, пока не найдём работу. Так начался двенадцатый день нашего затянувшегося путешествия.
Глава пятнадцатая
ШКОЛЬНЫЙ УЧИТЕЛЬ
Всё утро мы действовали по одной и той же схеме: как только видели поворот на какую-нибудь деревню, сразу сворачивали; когда достигали самого селения, спрашивали в сельпо или у встречных о любой имеющейся в деревне работе. Но такой подход совсем не приносил результатов. Частенько нам попадались дачники или постоянные жители, которым просто-напросто не требовалась помощь на участке. Иные искали строителей, но наши с Валерой кандидатуры скорее вызывали у них ироничную насмешку. Так продолжалось до тех пор, пока конструктивные недостатки отечественного авто, а может быть и неграмотность самого водителя не сыграли нам на руку.